И вот теперь она бежала по белоснежной тропинке. Высокий заснеженный лес, окружавший её, казался ласковым, светлым и не таящим в себе угроз. И самое главное Флоренс не надо было бояться. Она уже потеряла все, что могла. Все, что можно было потерять, она оставила там, в своем мире. И это незнакомое, неведомое ранее чувство свободы нахлынуло на девушку вместе с колючим морозным воздухом, заставило ей парить над землей вместе с большими редкими снежинками.
Цитаты Джорди Риверс
Если честно, Флоренс было все равно, что происходит снаружи. Потому что главное происходило у неё внутри. Внутри, в самой сердцевине души рождалась и разворачивалась целая вселенная.
– Что за опыты вы проводите? – Это было заклинание безумия. – Не смейте использовать директрису в качестве подопытного материала!
– Прекрасно! А что вообще обычно загадывают новенькие в таком случае? – спросила Флоренс. – Фредерик захотел увидеть волшебство, Гемма попросила нескончаемый гардероб красивых платьев, – ответил Ансельм. – Нескончаемый гардероб? – переспросила Флоренс, скривив рот. – Мне было тринадцать, – сказала Гемма в своё оправдание.
— Поцелуй меня. — Не могу. Мое неуязвимое сердце. Оно дорого мне. — Ты права. В неуязвимом сердце живет Закон. — Там живешь ты. Ты мой Закон.
– У меня для тебя ничего нет, – сказал волшебник, разводя руками. – Вижу, – вздохнула Флоренс. Тут она вспомнила о том, что Гемма говорила про какое-то задание. – А может, оружие? – с надеждой в голосе спросила Фло. – Мне же придётся сражаться.Она на мгновение прикрыла глаза, понимая, что последняя фраза звучала очень смешно. – Придётся-придётся, – закивал головой Бартомиу. – Только оружие тебе не сильно поможет. – Хотя бы для красоты, – как-то даже жалостливо произнесла Флоренс. Почему-то идея того, что она будет разгуливать по Поднебесью с мечом или шпагой, привлекала девушку. – Для красоты? – удивился Бартомиу. – Для красоты у тебя есть душа. В которой живёт Закон. Он воззрился на Фло, которая приподняла брови и раскрыла рот. Потом она ответила ему: – Боюсь, в моей душе живёт только беззаконие, – грустно произнесла она. Старец медленно замотал седовласой головой. – Позже ты поймёшь, что это невозможно. Закон на то и Закон, чтобы пребывать везде. И в душе каждого.
Будь я человеком, я бы бился над разгадкой этого чуда. Но я не человек. И механизм чуда мне известен.
— Ты невыносим! — Зато красавчик. — Помолчи хотя бы минуту. — Ты требуешь настоящих подвигов.
— Ты наивный, — говорил мне брат. — Веришь во всякую ерунду. — Типа людей? — спросил я.
— Мы ждём вас к завтраку, — сказала Эмбер, оценивая про себя масштабы разрушений. Торр посмотрела на часы. — К черту завтрак! Мы заснули два часа назад! — Паркер? — переспросила Эмбер. Торр перевернулась на спину и кинула взгляд на Ив, обернутую простыней. Видения прошедшей ночи, ещё такие ясные, вереницей образов промчались у Паркер перед глазами. — К чёрту завтрак! — недвусмысленно повторила она. Эмбер подняла руки в знак капитуляции и удалилась из комнаты.
– Но почему ты мне не сказал? – Как я мог тебе сказать? Ты месяцами не звонишь! К тому же мы не хотели расстраивать тебя, пока ты далеко! – О, да! Лучше огорошить меня, когда я близко!
– Можешь поцеловать меня! – Вы щедры сегодня, как никогда, мадам Торрегроссо! – сказал Паркер, наклоняясь и легонько кусая женщину за шею. – Поцеловать, а не укусить! – воскликнула Ив, упираясь руками в грудь Торр и несильно отталкивая её от себя. – А укусить? – спросила Паркер. – Укусить дома! – отрезала Ив с наигранной строгостью в голосе.
— Тебе стоит отрастить волосы, возможно, ты станешь добрее. — Тебе стоит развестись и жениться на любимой, возможно, ты станешь счастливее.
– Вот видишь Бобби. Разве я могу ревновать к той, от которой не осталось и следа? – Вы можете всё, что сочтёте желаемым.
— А с чего мне ревновать к Ней? Ты даже не помнишь, как её зовут. — Конечно, не помню. Имя – это самое главное. Если хочешь всё забыть, начинать надо с главного. С имени.
– Может, чаю? – Думаешь, я буду пить с тобой чай? – Сегодня или через месяц, это всё равно произойдёт. Не вижу смысла тянуть.
– Спенсер! Приди в себя! Ты сама не своя! Постой! Или может у тебя бразильская лихорадка? – Я даже знаю, как эту бразильскую лихорадку зовут!
– Никто не будет перешептываться за твоей спиной, никто не будет показывать на тебя пальцем, – начала я с обидой. – Прекрати, – повторила она. И я знала, что прежде всего Элеонор хотела уберечь меня от меня самой. Она хотела предостеречь меня и не позволить наговорить кучу вещей, за которые мне будет перед ней стыдно. Потому что я никогда бы не простила себе, если бы обидела Гринлайл хоть словом.
– Я не понимаю, что происходит, – послышался голос Элеонор. В нем слышалось неподдельное отчаяние. – Я тоже, – поддакнула я. Только в моём голосе так и сквозила радостная, расхлябанная беспечность. Гринлайл посмотрела на меня. Как всегда пронзительно и задумчиво. Что тут думать-то?Она думала, вероятно, о том, какие слухи поползут по нашей деревне, если упечь меня в больницу для умалишённых. А я думала о том, как могут чьи-то глаза сверкать столь ярко, и как один взгляд человека может вызывать столько чувств, столько неизведанной раньше нежности и восторга. Как так получилось, что я влюбилась? Как?
А ещё… Ещё я засомневалась. Душа моя кричала о необходимости поцеловать Гринлайл, о единственной правильности этого поступка, но разум боялся. Что, если она не ответит? Что, если она рассердится? И я послушала свой разум, свой страх, сотканный из сомнений. Элеонор опустила взгляд и отвернулась. От досады я хотела откусить себе руку.