Цитаты Сергей Козлов

К ней привыкаешь как к яду в малых дозах.

Посередине должно быть этакое состояние покоя, а получается — стоишь в толпе, давят со всех сторон сразу. Если слабый — раздавят и забудут. Даже тем, кто впереди, проще. На низ, если давят, то только сзади или снизу, потому у них один путь только остается — вперед или вверх. А вот последним иногда ничего не остается, только давить. Хотя если пораскинуть мозгами, они из эгоизма своего, из зависти давят, а то и от тупости. У них то путей в 3 раза больше. Просто повернутся на 180 градусов, и целый мир перед тобой, а не спины более удачливых граждан.

Человек ко всему привыкает, если одновременно отвыкает от себя.

Может быть, моя депрессия-фрустрация не лечится шоковым выбросом в другой мир?

Зарабатывая деньги, человек существует, потому как зарабатывает их, что бы существовать, неважно какой уровень этого существования он может себе позволить.

Одиночество — это и есть главный двигатель цивилизации. Попробую объяснить. Первобытных людей одиночество перед дикой природой заставляло собираться в общины. Одиночество заставляет искать свою вторую половину. Одиночество заставляет человека совершать все мыслимые и немыслимые поступки ради того, что бы преодолеть его. Но сам человек в этом процессе попадает из одной фазы одиночества в другую. Даже обретая семью, друзей, детей, человек может оставаться одиноким. Это и есть друга фаза.
Выходит, любовь между людьми, мужчиной и женщиной, не панацея от одиночества? Да, она лекарство, как и все — временное. Принял таблетку, голова перестала болеть, но если не устранить причину боли, она заболит снова. Но! Если любовь стремится к совершенству, развивается, то она преодолевает одиночество — тем, что дает умение делить с человеком, со своим возлюбленным, его одиночество.

Неожиданно, это когда понос или когда недоношенных рожают…

В полудреме, Медвежонок, можно вообразить все, что хочешь, и все, что вообразишь, будет как живое.

Ёжик смотрел на одинокую звезду за окном, слушал, как шуршит в ушате прибой, и думал, что он уже не один, что теперь, в эту холодную вьюжную зиму, с ним всегда будет теплое море.

— Надо помогать стареньким, слепеньким, хромым, глухим…
— И косым, — сказал Заяц.
— Косым не обязательно.

На горке дует свежий ветерок, и Ежику холодно. Но он все равно ходит
взад и вперед по самой верхушке и ждет рассвета.
— Ну же! — бормочет Ежик. — Где же ты? Мне уже холодно!..
А рассвета все нет.
«Где это он задерживается? — думает ежик. — Он наверно, проспал!»
И сам ложится на землю, свертывается клубочком и тоже решает немного
поспать, а потом сразу проснуться, когда придет рассвет.
И засыпает…
А рассвет приходит синий-синий, в белых клочьях тумана. Он дует на
Ежика, и Ежик шевелит иголками.
— Спит… — шепчет рассвет.
И начинает улыбаться. И чем шире он улыбается, тем светлее становится
вокруг.
И когда Ежик открывает глаза, он видит солнышко. Оно плывет по уши в
тумане и кивает ему головой.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Медвежонок.
— Жду, когда ты выздоровеешь, — ответил Ёжик.
— Долго?
— Всю зиму. Я, как узнал, что ты объелся снегом — сразу перетащил все свои припасы к тебе…
— И всю зиму ты сидел возле меня на табуретке?
— Да, я поил тебя еловым отваром и прикладывал к животу сушёную травку…
— Не помню, — сказал Медвежонок.
— Еще бы! — вздохнул Ёжик. — Ты всю зиму говорил, что ты — снежинка. Я так боялся, что ты растаешь к весне…

— Вот мы с тобой говорим, говорим, дни летят, а мы с тобой все говорим.
— Говорим, — согласился Ежик.
— Месяца проходят, облака летят, деревья голенькие, а мы все, беседуем.
— Беседуем.
— А потом все совсем пройдет, а мы с тобой вдвоем только и останемся.
— Если бы!
— А что ж с нами станет?
— Мы тоже можем пролететь.
— Как птицы?
— Ага.
— А куда?
— К югу, — сказал Ежик.

— Если бы ко мне пришла Волчица и сказала: Ежик, хочешь, я тебя сделаю волчонком?, — я бы ей сказал: Нет! А ты?
— Я бы ей сказал: «Только попробуй!»
— А она бы сказала: «Соглашайся, Медвежонок, мы с тобой вместе будем есть лошадей!»
— А я бы ей сказал: «А кто будет Медвежонком?»
— А она бы сказала: «А Медвежонка не будет. Будет коричневый волчонок Топотун».
— А кто будет Медвежонком?!
— Я же тебе говорю, — сказал Ежик, — Медвежонка не будет: будет коричневый волчонок Топотун.
— Отойди! — рявкнул Медвежонок. — Или я не знаю, что я с тобой сделаю.
— Так это же не я, это же Волчица, — сказал Ежик.
— Все равно! — сказал Медвежонок.
И заплакал.

— Вот мы с тобой говорим, говорим, дни летят, а мы с тобой все говорим.
— Говорим, — согласился Ежик.
— Месяца проходят, облака летят, деревья голенькие, а мы все беседуем.
— Беседуем.
— А потом все совсем пройдет, а мы с тобой вдвоем только и останемся.
— Если бы!
— А что ж с нами станет?
— Мы тоже можем пролететь.
— Как птицы?
— Ага.
— А куда?
— К югу, — сказал Ежик.

— Я обязательно, ты слышишь? Я обязательно, — сказал Медвежонок. Ежик кивнул.
— Я обязательно приду к тебе, что бы ни случилось. Я буду возле тебя всегда.
Ежик глядел на Медвежонка тихими глазами и молчал.
— Ну что ты молчишь?
— Я верю, — сказал Ежик.

— А зимой, когда ты придешь ко мне в гости, я тебе скажу: «А помнишь, Ежик, мы с тобой летом бегали по поляне, помнишь, встретили Зверобоя, а он — вот он, на печке!» — И нам сразу станет тепло и весело, как будто вернулось лето.

— Я очень люблю осенние пасмурные дни, — Сказал Ёжик. — Солнышко тускло светит, и так туманно — туманно…
— Спокойно, — сказал Медвежёнок.
— Ага. Будто все остановилось и стоит.
— Где? — спросил Медвежёнок.
— Нет, вообще. Стоит и не двигается.
— Кто?
— Ну как ты не понимаешь? Никто.
— Никто стоит и не двигается?
— Ага. Никто не двигается.

Всему на свете человек может найти оправдание, особенно — собственным слабостям и страданиям, но боль, которая передается детям, извинения не находит. Психически нормальные люди даже на последней ступени падения это понимают.

Трусость самое гадкое и самое плохое из того, что может жить в сердце человека, потому как трусость позволяет злу существовать в этом мире.