Цитаты Федерико Гарсиа Лорка

Ни мыльных пузырей, ни свинцовых пуль. Настоящее стихотворение должно быть незримым.

Учись у родника, который лихорадит ночные сады, и никто не знает, когда он смеётся и когда плачет, когда начинается и когда кончится.

Никогда ничего не объясняй и не стыдись равного трепета перед бабочкой и бегемотом.

Учти и помни, что лягушка строго критикует бредовый полёт ласточки.

Если море тебя печалит, ты безнадёжен.

Воображение — синоним способности к открытиям.

Наша музыка, душа нашей души, те певчие русла, по которым уходит из сердца наша боль.

Сам я, когда пробъёт мой час, хотел бы одного — остаться. Пусть тело моё похоронят в саду, и раз уж мне не суждено небо, стану по крайней мере землёй.

Ведь за маской Любви всегда прячется Смерть!

Ребенок — не роза, без мучений не вырастишь.

Зерно должно быть зерном, мужчина — мужчиной.

Другой арабский поэт создал элегию на смерть своей возлюбленной, и кажется, будто её спел простолюдин из Андалузии:
«На могилу любимой моей
утешиться звали меня друзья,
но я им ответил: «Разве есть у неё
могила, кроме моей груди?»

Зачем, спрашивается, я женился? Прочитав столько романов, я должен был знать, что мужчинам все женщины нравятся, но не все мужчины нравятся женщинам.

Жалка, слаба и бесстыдна та женщина, что сбрасывает свадебный венок и цепляется за краешек ложа, которое согрела другая.

Да, я бежала с другим, бежала! (С тоской.) Ты бы тоже бежала. Я сгорала на огне, вся душа у меня в язвах и ранах, а твой сын был для меня струйкой воды — я ждала от него детей, успокоения, целебной силы. Но тот был тёмной рекой, осенённой ветвями, волновавшей меня шуршаньем камышей и глухим рокотом волн. И я пошла за твоим сыном — ведь он был холодным ручейком, — а тот посылал мне вслед стаи птиц, и они мешали мне идти и веяли холодом на мои раны, веяли холодом на бедную иссохшую женщину, девушку, обласканную огнем. Я не хотела, пойми! Я не хотела, я не хотела! Я стремилась к твоему сыну, и я его не обманывала, но рука того подхватила меня, как шквал. И он подхватил бы меня рано или поздно, даже если б я состарилась и все дети твоего сына вцепились мне в волосы!

Смотрите, весь город против меня, они хотят меня убить, а я не боюсь. На нож отвечают ножом, на палку — палкой, а вот когда запираешь на ночь дверь и ложишься одна… тогда нападает такая тоска, такая тоска! Еле дышишь от страха!.. Всего боишься: стукнула дверь, дождь забарабанил по стеклам, скрипнула подо мной пружина — и уж мерещится невесть что! И все это только страх одиночества, населенного привидениями, — я их раньше не видала, потому что не хотела видеть, но их видели моя мать, и моя бабушка, и все зрячие женщины в нашем роду.

Если б я сдохла раньше, чем родилась, на меня бы не посыпалось столько бед и напастей. Ах, эти деньги, деньги! Пусть бы отсохли руки и ослепли глаза у того, кто вас выдумал.

Разве моя молодость и красота не стоят всех сокровищ мира?

Оттого и кидаются от одного к другому, пока не сгинут. Ей пятнадцать лет, а может, пятнадцать сумерек или пятнадцать небес. Внутри всё живее, чем снаружи, где только ветер и смерть. Поэтому надо… не идти… а ждать. Потому что прийти значит умереть сразу, а как прекрасно думать, что завтра мы увидим сто золотых рогов, вонзенных солнцем в облака.

Когда хочешь кричать и нельзя — сойти с ума недолго.